Список можно продолжить на страницу. Это важная проблема эволюции и интеграции отражается на всех формах жизни. Власть большинства и стабильность растет до империи и разрушается в один день. Нарушая законы природы общество ждет расплата. У Петра был характерный указ не принимать на работу левшей, рыжих и кривых. Для них он создал кунсткамеру. Потом черная сотня новый побег из потомков опричников. Потом белая гвардия в эмиграции превращается в черную СС и уже вопрос выживет ли человечество сегодня?
Газета "Петрозаводский университет"
ПОГОВОРИМ О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

Уже становится традицией один из февральских выпусков наших заочных дискуссионных посиделок приурочивать к празднику Св. Валентина и посвящать обсуждению разных "окололюбовных" тем. Причем темы мы выбираем, как правило, экстремальные, дабы не сливаться с потоком сентиментальной лирики, который захлестывает в эти дни всю прессу.

Не станет исключением и нынешняя дискуссия. На этот раз творческие люди выразят свое отношение к ... говоря политически-корректным языком, "лицам с нетрадиционной сексуальной ориентацией". Существование разноцветных "меньшинств" в нашем обществе уже давным-давно не является сугубо медицинской проблемой. Об этом поют модные эстрадные группы, об этом пишут газеты, претендующие на многочисленную читательскую аудиторию, на этой скользкой теме иногда строится политический компромат...

Так кто же они - "сексуальные меньшинства"? Исходит ли от них опасность, или их следует холить и лелеять как атрибут "цивилизованности"?

Ник Коровьев, просто тусовщик (г.Тамбов). Секс-меньшинства? В Древней Греции и Риме гомосексуальные отношения не осуждались. В Японии эпохи сегунов это тоже было вполне в порядке вещей, да и в связи с угрозой перенаселения Земли, будущее наверняка за гомо-семьей, тогда как гетеро-союзы будут осуждаться...

Всеволод Кузнецов, поэт (г.Саратов). ...Смотри, какой брюнет кудрявый, а вон блондиночка. Глянь, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!

...Не пиши левой рукой. Видишь, все пишут правой? Вот я тебе левую ручку привяжу, чтобы ты учился все делать как все, левша.

...А вот эти двое ребят с девушками не ходят, а только друг с другом. Мы раз проследили за ними, так они... "голубые"! Мы их потом отлупили...

Видимо, в нас сознательно заложен механизм спонтанной реакции на все необычное, как на опасное. Отсюда и агрессивное раздражение на рыжего, левшу, "голубого", "шибко умного", короче - не такого, как все. Это есть и в животном мире - зоологи знают. Так было, есть и будет: большинство и меньшинство - рыжее, "левое", интеллектуальное, сексуальное и прочее. Кстати, известно, что часть интеллектуального меньшинства - люди науки, литературы, искусства - одновременно входят в сексуальные меньшинства. Есть над чем поразмыслить, господа.

Итак, сексуальные меньшинства - кто они? Это люди с нестандартным подходом к некоторым субъектам окружающей реальности. Но не будем волноваться - они никогда не станут большинством.

Владимир Колотов, журналист (г. Ангарск, Иркутская обл.). Действительно, в последнее время приходится для себя как-то характеризовать это ...гм, явление, в силу нездоровой массовости, нескромности неславных его представителей. Так кто же они? Что это за "курская аномалия"?

Мне кажется, что наиболее адекватным определением этого явления может похвастаться писатель Г.П. Климов, который утверждает на основе своих длительных изысканий, что сексуальные извращения - одни из главных признаков дегенерации, вырождения человека. Ведь если отбросить все этические, физиологические аспекты "нетрадиционной ориентации", главным окажется то, что данный человек не будет иметь потомства. Таким образом, Природа (Бог) в силу определенных причин прекращает род какого-то конкретного человека, или, по крайней мере, дает сигнал о нездоровом генетическом наборе, скверной наследственности. Человеку же дано самому выбирать свою судьбу: или достойно и скромно нести свой крест, не плодя проблемного потомства и не принося вреда окружающим, либо самовозвеличиться, объявить свою особенность признаком избранности и человеческого гения.

Я тут незаметно перешел на творческих людей, но характерно, что действительно талантливые личности не выставляют напоказ свои грехи, будь то Петр Ильич Чайковский, Леонардо да Винчи или Фредди Меркюри - художники создают подлинные шедевры, наслаждаясь красотой которых, поклонники искусства не задумываются о земных страстях таланта...

Если например, послушать Шуру, Моисеева, посмотреть фильмы Параджанова - то в голову почему-то лезут именно такие, имеющие самое далекое отношение к конкретному творческому продукту мысли.

Если же говорить о незнаменитых "нетрадиционалистах", то следует заметить, что не так уж они и безобидны. Статистика свидетельствует, что среди них большое количество потенциальных садистов, маньяков. Все это взаимосвязано. Так что сегодня он целуется с другом в лифте, а завтра - там же зарежет маленькую девочку из-за простой зависти к ее здоровой природе.

И думаю, что не стоит называть эту болезнь любовью.

Сергей Трищенко, поэт (г. Белгород). Сексуальные отклонения - суть отклонения, противные естественному развитию организмов, так и не дают человеческой природе ничего с точки зрения сохранения человечества как вида. Своего рода болезнь. Есть дальтонизм, есть гомосексуализм. Почему-то прокаженные находятся в лепрозории, психически больные - в соответствующем месте, а "нетрадиционалы" свободно пропагандируют свою далекую от естественного хода вещей природу. Хочу, чтобы они осознали: они в тупиковой ветви эволюции, как бы им ни неприятно было это понимать.

Дмитрий Куликов, рок-музыкант (г. Тутаев, Ярославская обл.). Ну, лично я к ним не отношусь, но не отношусь и к тем, кто их всячески гоняет. По-моему, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. Я довольно лояльно к ним отношусь. Наверное, большинство из них - обыкновенные люди.

Одним словом, они такие же люди, как и мы, хотя, наверное... нет, они чаще гораздо несчастнее обычных людей. Не надо их гонять, бить, надо их пожалеть. Им и так не слишком сладко приходится...

От ведущего. Принадлежа к числу убежденных и стойких (назло всем превратностям судьбы) БОЛЬШИНСТВ, я гляжу на всю эту "розово-голубую" палитру отстраненно, как на одно из экзотических явлений природы, не вызывающее ни сочувствия, ни агрессивного неприятия. Если ты не насилуешь детей в темных подъездах и не бегаешь в костюме Адама по улицам, распугивая окрестных старушек, короче - не нарушаешь закона, ты можешь жить на здоровье с кем хочешь - хоть с насекомыми, без тебя "большевики" обойдутся, да еще и порадуются - одним конкурентом меньше...

Другое дело - раздувание нездорового ажиотажа вокруг "голубизны", в котором участвуют пресса и шоу-бизнес. Не знаю, как это сказывается на уровне нравственности в обществе, а вот на уровне культуры отражается очень даже заметно. Ну разве не грустно, когда в газетных кроссвордах Оскара Уайльда загадывают исключительно как "английского писателя, осужденного за гомосексуализм"? А образ П.И. Чайковского, давно уже в глазах обывателя превращенного из гениального композитора в буревестника сексуальной революции? (Ей-Богу, обидно за Петра Ильича - он ведь совсем не тем местом славу России зарабатывал!). Раздутая до невероятных размеров и во многом замешанная на элементарных комплексах, присущих большинству людей, "проблема" секс-меньшинств на самом деле должна волновать исключительно тех, кто занимается ею по долгу службы: медиков, психологов. Обычный же человек может всю жизнь прожить, ни о чем подобном не задумавшись - если, конечно, ему искусственно не навязать страха перед "голубыми" (составляющими ничтожную часть населения Земли!) наряду со страхом перед "жидомасонами", марсианами и т.п.

О. ГАЛЬЧЕНКО

Сергей Заграевский
Постигнет ли Санкт-Петербург участь Москвы?

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

М. Лермонтов

Прежде всего констатируем, что Санкт-Петербург сейчас не менее привлекателен для бизнеса (и, соответственно, для инвестиций в недвижимость), чем Москва. Причин этому много, назовем лишь основные.

Во-первых, правительство России хотя и работает в Москве, но его костяк составляют (и, видимо, в обозримой исторической перспективе будут составлять) выходцы из Петербурга. Значит, извечный российский принцип «ну как не порадеть родному человечку» сейчас работает на развитие Питера. Да и съездить из Петербурга в Москву по любым делам становится все проще и проще (а когда появятся современная автострада и скоростная железная дорога, будет совсем просто). Бесконечные слухи о переезде правительства РФ в Петербург тоже подогревают процесс развития питерского бизнеса.

Во-вторых, Санкт-Петербург, в отличие от Москвы, пока еще не столкнулся с транспортным коллапсом (а спокойно доехать до работы – важная составляющая нормальной жизни любого делового человека). Москву душит сложившаяся еще с времен Ивана Калиты радиально-кольцевая структура (сеть улиц и, соответственно, транспортные потоки по мере приближения к центру уплотняются). Петербург же благодаря Петру I получил регулярную планировку и, соответственно, более равномерно распределенную транспортную нагрузку. Конечно, при постоянном нарастании количества автомобилей и регулярная планировка – не панацея, но все же пока что по Питеру ездить легче.

В-третьих, в былые времена серьезной проблемой для строительства больших современных офисных зданий в Петербурге являлись болотистые почвы. Ингерманландские болота с тех пор никуда не делись, но строительная техника научилась успешно справляться с их коварным нравом.

В-четвертых, Петербург обладает гораздо большими резервными территориями для нового строительства, чем Москва. Конституция России, объявившая эти два мегаполиса отдельными субъектами федерации, отделила их от соответствующих областей (которые в «нормальной» ситуации должны являться территориальным резервом для роста городов) и загнала в границы советского времени. А поскольку площадь Москвы составляет около 1000 кв. км при населении 13–18 миллионов человек, а Петербурга – примерно 1900 кв. км с 5–6 миллионами жителей, то, конечно, у города на Неве проблем с территориями под новое строительство гораздо меньше.

В-пятых, в Питере есть море, есть порт, да и вообще он ближе к Европе. Финляндия – так прямо рядом, можно купить там дачу и посещать ее на выходные (некоторые так и поступают, хотя пока что этот процесс тормозят проблемы с таможней на границе).

В итоге, если даже Петербург не станет официальной столицей страны, то статус «второй столицы» или «бизнес-столицы» ему обеспечен. Значит, инвестиции в петербургскую недвижимость, как и стоимость этой недвижимости, будут постоянно расти, пока не сравняются с московскими (возможно, даже превзойдут их).

Что же в этих условиях произойдет с историческим центром Санкт-Петербурга? Постигнет ли его участь исторического центра Москвы?

Чтобы сразу расставить все точки над «и», кратко охарактеризуем то, что произошло с Москвой.

Разрушение уникального города «сорока сороков» началось очень давно – еще в конце ХIХ века, когда Москву захлестнуло бурное и абсолютно бессистемное коммерческое строительство. На любой из московских улиц старые дома (от одного до трех этажей) стали соседствовать с «доходными домами», выстроенными в стиле эклектики или модерна. Общей для всех «доходных домов» была их повышенная этажность – до 7–8 этажей (зачастую выше старинных высотных доминант – церквей и колоколен). Улицы при этом не расширялись, и получались такие мрачные «колодцы», как, например, Обыденские переулки около Остоженки. А поскольку рядом с новыми домами оставались стоять и старые, то обязательные брандмауэры (глухие боковые стены, спасающие «доходный дом» в случае пожара в соседнем) весьма неэстетично оставались на виду.

Это была первая «волна новодела». Первая и, к сожалению, далеко не последняя.

Вторая «волна» накрыла столицу в конце двадцатых годов, когда «партия и правительство» приняли решение строить «образцовый коммунистический город» в историческом центре. Если бы Сталин успел реализовать все свои замыслы, то, к примеру, на месте Замоскворечья находились бы три широких «луча» – проспекты масштаба Кутузовского, застроенные зданиями «сталинского барокко». Какая уж там историческая застройка…

А гостиница «Москва»? Вроде бы уже примелькалась, и среди ее архитекторов стоит имя Алексея Щусева, и все же, если непредвзято посмотреть на соседство ее чудовищного фасада с башнями Кремля – этот, с позволения сказать, «архитектурный ансамбль» иначе, чем издевательством над историей России, не назовешь. Недавно ее полностью перестроили, сделали интерьеры ее муляжа более комфортабельными, но фасад, видимо, останется «висеть» над Кремлем на веки вечные. Может быть, когда-нибудь наши потомки догадаются хотя бы затянуть его в стекло…

Так и торчат посреди Москвы «вставные зубы» сталинской эпохи, образуя более-менее стройные (хотя эстетически весьма сомнительные) ансамбли только на Тверской, Кутузовском и некоторых набережных – и то не целиком. Провалилась и попытка Сталина создать новые высотные доминанты вместо либо снесенных, либо «задавленных» новыми домами «сорока сороков» – семи эклектичным имперским высоткам это оказалось не под силу ни в количественном, ни в качественном плане.

Следующая «волна» пришла в 1960–70-е годы. За примерами новых «вставных зубов» далеко ходить не надо – это и Дворец Съездов в Кремле, и Новый Арбат, и огромное количество новых многоэтажных домов (в лучшем случае кирпичных, в худшем – типовых панельных) в историческом центре. Даже пятиэтажные «хрущобы» умудрились проникнуть в центр, причем в немалом числе и зачастую на «красные линии» (как, например, на Шаболовке).

Что же осталось от исторической среды Москвы после этих трех «волн», и что изменила четвертая – в 1990–2000-е годы?

Скажем откровенно: после «триумфального шествия советской власти» от Москвы как единого исторически сложившегося архитектурного ансамбля не осталось ничего. Ни одного городского района, который мог бы быть назван архитектурно и эстетически цельным, в Москве давно уже нету. Ну, разве что Строгино или Северное Чертаново, только эстетика там еще более сомнительна, чем на сталинских набережных…

Поэтому четвертая «волна», обычно связываемая с именем мэра Юрия Лужкова, хотя и вызвала в условиях наступившей «свободы слова» значительный негативный резонанс в обществе, не оказала сколь-нибудь существенного влияния на облик исторического центра Москвы, к этому времени уже безнадежно изуродованного. Появившийся в это время девиз инвесторов, строителей и торговцев элитной недвижимостью «А из нашего окна площадь Красная видна» привел к определенному повышению среднестатистической этажности в центре (чтобы Кремль и Красная площадь были видны хотя бы из пары-тройки верхних этажей новых зданий), но «сталинки», а тем более новоарбатские «книжки» все равно остались более высокими. Ну, еще перекрыл архитектор Михаил Посохин-младший комплексом «Охотный ряд» «классический» вид на Кремль от гостиницы «Националь», ну, «въехал» офисный центр «Красные холмы» архитектора Юрия Гнедовского в ансамбль Красной площади, ну, встал над Патриаршими прудами безудержно изукрашенный комплекс «Патриарх» (архитектор Сергей Ткаченко), ну, строится сейчас на углу улиц Мосфильмовской и Пырьева по проекту архитектора Сергея Скуратова колоссальная высотка, нависающая над Воробьевыми горами… По сравнению с тем, что натворили в Москве Сталин, Хрущев и Брежнев, «деяния» эпохи Лужкова – просто мелочи. Терять исторической городской среде Москвы уже все равно нечего. «Сорока сороков» больше не будет, этот город мы давно и безвозвратно потеряли.

В Санкт-Петербурге ситуация была принципиально иной: первые три «волны» благополучно прошли мимо него.

До революции этажность нового строительства была законодательно ограничена высотой Зимнего дворца (нарушения, т.е. превышения этажности, были, но редко и ненамного). А в советское время исторической среде города на Неве вообще повезло: в сталинские времена государство целенаправленно проводило политику превращения Питера в провинцию (согласно наиболее употребительной версии, Сталин «боялся революционного ленинградского пролетариата»), а при Хрущеве и Брежневе было решено превратить центр Ленинграда в город-музей наподобие Суздаля – в целях массового привлечения советских и иностранных туристов. Соответственно, в отношении города проводился весьма щадящий строительный режим, более того – ленинградский центр (Адмиралтейская сторона до Обводного канала, почти весь Васильевский остров, почти вся Петербургская сторона, часть Выборгской стороны) де-факто был заповедной зоной. Впрочем, денег на развитие «города Ленина» в советское время выделялось сравнительно мало, так что никто особо и не пытался нарушить заповедную тишину старых питерских улиц.

Денег на развитие у Санкт-Петербурга не хватало и в 1990-е, так что четвертая «московская волна» дошла до него с запозданием на 5–7 лет. И только на рубеже тысячелетий стали появляться признаки того, что эта «волна» начала постепенно затоплять город.

Автор этой статьи в 2002 году делал доклад «Архитектура как искусство» на архитектурном форуме в Петербурге. Тогда еще масштаб питерских «новоделов» был невелик – несколько новых домов на задах Невского, несколько уродливых новодельных мансард на старинных домах, появление ярко-белых стеклопакетов среди «классической» коричневой оконной «столярки»… Но все же для профессионалов тенденция была ясна уже тогда, и когда обсуждение темы моего выступления на форуме было продолжено на «круглом столе», я предложил восстановить в Питере все охранные режимы советского времени, более того – объявить центр города заповедной зоной. В ответ на это тогдашний главный архитектор Санкт-Петербурга Олег Харченко демонстративно встал и покинул помещение, заявив во всеуслышание, что не может присутствовать там, где предлагается «такое».

Повторяю, это был 2002 год, и демарш г-на Харченко был одной из «первых ласточек». Сейчас, шесть лет спустя, процесс перерождения петербургской городской среды набрал темпы и идет семимильными шагами.

Естественно, никто не трогает и не тронет Зимний дворец, Главный штаб, Исаакиевский собор, Летний сад, Адмиралтейство, собор Спаса на Крови... Полагаю, рано или поздно городское правительство откажется и от реализации одиозного проекта охтинского газпромовского небоскреба, долженствующего нависать над «святая святых» – невскими панорамами городского центра.

Но ситуация с этим злосчастным небоскребом начинает сильно напоминать то, что произошло в начале 2000-х годов в Москве: мэр Лужков тогда предложил Мосгордуме присвоить художнику Александру Шилову звание почетного гражданина Москвы. Шума было много, Шилова в Думе с треском «прокатили», а тем временем «тихой сапой» было начато строительство нового здания для галереи «народного художника СССР» на Знаменке. Здания с грубым и эклектичным фасадом, выходящим на Кремль и соседствующим с «домом Пашкова»...

И поэтому я уже не сомневаюсь, что вся история с газпромовским небоскребом была придумана для «отвода глаз», в целях отвлечения внимания общественности от того, что сейчас «въезжает» в ландшафты питерского исторического центра такой же «тихой сапой», как некогда в ансамбль Боровицкой площади было включено упомянутое новое здание галереи Шилова. Так сказать, «правительство Санкт-Петербурга перенимает передовой опыт московских коллег».

Что же было «втихую» построено в бывших охранных зонах Петербурга за время обсуждения «громкого» газпромовского проекта? Много чего.

На Васильевском острове появились два новых высотных здания (по 16 этажей) так называемого «Биржевого комплекса». Соответственно, виды с Английской и Адмиралтейской набережных, с Троицкого моста оказались существенно видоизменены.

Сильно пострадала Шпалерная улица: она получила большой новодельный дом (№ 60), а ее перспективу перекрыла высотка на Охте (не газпромовская, но все равно достаточно крупная и несравненно худшей архитектуры). Самое неприятное, что на фоне этой высотки, если смотреть со Шпалерной, оказался Смольный собор. Погиб один из «классических» петербургских видов.

Панорамы улиц Кирочной, Парадной и Радищева оказались существенно измененными после постройки жилого комплекса «Парадный квартал». Соответственно, были нарушены виды со стороны Таврического сада и Потемкинской улицы.

Купол гостиницы «Ренессанс Балтик» на Почтамтской улице вторгся в панораму Исаакиевской площади и «навис» над клодтовским памятником Николаю I.

В ансамбль Владимирской площади «въехал» бизнес-центр «Регентхолл» и встал напротив собора Владимирской иконы Богоматери.

Около гостиницы «Санкт-Петербург» был возведен комплекс «Монблан», ставший новой высотной доминантой и, соответственно, изуродовавший панораму Невы.

На фоне этих грубых вмешательств в историческую среду петербургского городского центра элитные коттеджи, строящиеся в непосредственной близости от петергофского собора Петра и Павла, и высотка у станции метро «Старая деревня», нарушающая виды на Елагин дворец, кажутся «мелочами». Такое же впечатление «мелочи» производит «ползучее» увеличение этажности в центре – пока что только за счет мансард, которыми надстроены десятки домов.

А что будет, если газпромовскую высотку все же, не дай Бог, построят? Что тогда станет «мелочью» – «Биржевой комплекс» и «Монблан»? Тогда уже будет, действительно, «все дозволено».

А ведь охрана городской среды – дело гораздо более тонкое, чем охрана отдельного памятника архитектуры. Для Питера этот вопрос тем более актуален, что в городе очень мало «самодостаточных» памятников, являющихся самостоятельными архитектурными шедеврами, способными полноценно существовать в практически любой городской среде (как Успенский собор Аристотеля Фиораванти или собор Андроникова монастыря в Москве).

Такими памятниками, несомненно, являются Зимний дворец, Исаакиевский собор, Михайловский замок, Адмиралтейство... Но, например, здание Главного штаба – можно ли его вообразить вне ансамбля Дворцовой площади? Или Сенат и Синод – вне Сенатской площади, без Медного всадника и Исакия? А может ли существовать любое отдельно взятое здание на улице Росси вне ее ансамбля? Что такое Биржа без Стрелки и ростральных колонн? Да и Михайловский замок – можно ли его вообразить в другом ландшафте? И архитектурная пластика Исаакиевского собора более чем сомнительна вне градостроительного контекста. И Зимний дворец, и Адмиралтейство, какими бы «самодостаточными» шедеврами они ни были, уже невозможно представить без Дворцовой площади, без набережных Невы…

Власти Санкт-Петербурга пытаются уверить нас в том, что охране памятников архитектуры уделяется особое внимание. Будем считать, что в общем и целом это так, хотя в отношении ряда памятников можно привести информацию, опровергающую это положение.

Вот памятник федерального значения – «Новая Голландия». На его территории строится «Дворец фестивалей», проектная высота которого обещает «задавить» весь знаменитый ансамбль вместе с аркой Валлен-Деламота и Чевакинского.

А вот еще один памятник федерального значения – дом князя Лобанова-Ростовского (архитектор – Огюст Монферран). Он реконструируется под гостиницу с надстройкой мансардным этажом, уничтожением исторических интерьеров и сносом внутридворового корпуса.

Дом генерал-полицмейстера Чичерина тоже был памятником федерального значения, но недавно его понизили в статусе до регионального. Казалось бы, все равно он остался охраняемым памятником, – но нет. В ходе реконструкции значительная часть здания (в том числе уникальный овальный флигель XVIII века) была снесена. Теперь там плавательный бассейн.

Выявленный памятник архитектуры XVIII века – лавка Литовского рынка – недавно уничтожена при сносе квартала под вторую сцену Мариинского театра. А ведь ее архитектором был Кваренги...

Сняты с охраны и полностью снесены выявленные памятники архитектуры – дома на углу Невского проспекта и улицы Восстания, дома на Невском у отеля «Невский палас» (последние погибли из-за строительства гостиничного подземного паркинга).

А ради строительства уже упоминавшегося комплекса «Парадный квартал» были сняты с охраны и снесены казармы Преображенского полка на Парадной и Кирочной улицах.

Так что отношение петербургских властей к памятникам архитектуры, мягко говоря, оставляет желать лучшего. На фоне всех перечисленных сносов и «реконструкций» растрескавшиеся (вероятно, из-за соседних строек) Юсуповский дворец и дом князя Мурузи – всего лишь пресловутые «мелочи»: «Трещины? Так мы их рано или поздно заделаем. Развалятся фасады? Так воспользуемся московским опытом – построим муляжи! Чай, это не Успенский собор во Владимире и не церковь Покрова на Нерли…»

Да, наверное, можно и построить муляж – облик здания от этого практически не изменится, хотя закон в отношении памятников архитектуры все же предписывает вести исключительно научную реставрацию. В любом случае судьба каждого конкретного памятника сродни судьбе человека – есть и друзья, есть и враги, иногда человек подвергается смертельной опасности, иногда умирает, иногда погибает от рук убийц, этих убийц иногда судят… Но речь в этой статье идет прежде всего о городской среде.

Представим себе, что питерские памятники архитектуры никто не губит, наоборот – безупречно охраняет в соответствии со всеми законами, нормами и правилами. Но представим себе и то, что на месте каждого не являющегося памятником архитектуры здания в центре города построено нечто новое. Пусть даже очень интересное, пусть даже гениальное с точки зрения архитектурной пластики. Пусть даже с соблюдением норм этажности. Что останется от исторически сложившейся городской среды? Да ничего.

К сожалению, в Петербурге ситуация развивается именно в этом направлении. За последние два-три года даже на Невском проспекте, где, по идее, вообще не должно быть неохраняемой архитектуры, было разрушено шесть зданий (хотя и не памятников, но в условиях регулярности петербургской застройки – весьма существенных градостроительных элементов). Таким же образом были снесены многие дома и на Литейном, и на Вознесенском, и на Лиговском, и на Московском проспектах, и на набережных Мойки, Фонтанки, канала Грибоедова, и на Большой Морской, и на Кирочной.

И петербургские городские власти ничего не делают, чтобы остановить этот деструктивный процесс. Наоборот – способствуют ему, выдавая разрешения на снос исторических зданий, согласовывая новое строительство на их месте и усыпляя внимание общественности декларациями о якобы эффективной охране памятников архитектуры.

И, как ни печально, эта ситуация абсолютно объективна – ведь, по Марксу, любая власть выражает интересы господствующего класса, а ни для кого не секрет, что сейчас в России царит капитал, и постоянное вмешательство государства в дела бизнеса не меняет истинной сути сложившихся капиталистических общественных отношений. Наоборот – укрепляет их вместе с «вертикалью власти», создает, так сказать, «вертикаль власти и бизнеса».

Хорошо или плохо создание такой «двойной вертикали» – не берусь судить, и любые комментарии с моей стороны здесь были бы столь же дилетантскими, как если бы я взялся судить о том, почему Волга впадает в Каспийское море. О Волге должны рассуждать географы и гидрологи, о власти и бизнесе – политологи и экономисты. Так сказать, каждому свое.

Поэтому я не надеюсь, что власть и бизнес, привыкшие прислушиваться к политологам и экономистам, услышат голос историков архитектуры и реставраторов, ратующих за сохранение исторической среды Санкт-Петербурга. Я не надеюсь, что власть и бизнес услышат голоса тех людей со всего мира, которые привыкли ездить в город на Неве для того, чтобы «соприкоснуться с прекрасным». Более того – я не надеюсь, что процесс разрушения исторической среды Питера будет остановлен какими-либо заявлениями международных организаций, занимающихся охраной памятников архитектуры (ИККРОМ, ИКОМОС и др.), или даже вычеркиванием исторического центра города из «Списка всемирного культурного наследия ЮНЕСКО». Ну, пройдет это по газетам, россияне почитают и удивятся, что Петербург вообще был в этом списке. Если нет серьезного резонанса внутри страны, то ни на какое вмешательство извне уж точно рассчитывать не приходится. А внутри страны все слишком заняты своими делами. Нефть дорожает, инвестиции растут, бизнес развивается – большинству граждан, по большому счету, больше дела нет ни до чего.

Я надеюсь лишь на то, что власть и бизнес услышат голос разума.

Да, сейчас каждый инвестор, каждый строитель пытается зарабатывать деньги, возводя в охранных зонах элитную офисную и жилую недвижимость. Это, так сказать, краткосрочная перспектива: построил, продал, заработал, потом построил еще, продал еще, заработал еще, и так далее. Но потом… Что мы получим в долгосрочной перспективе?

Для ответа на последний вопрос ответим еще на один: почему коммерсанты стремятся во что бы то ни стало строить именно в исторической зоне? Естественно, потому что там дороже квадратный метр. А почему там дороже? Потому что зона историческая, то есть музейная, то есть престижная.

Получается, что на самом деле коммерсанты прекрасно понимают ценность исторической среды, только в условиях «стихийного капитализма» в России пренебрегают этим ради сиюминутной выгоды.

Но ведь, кроме сиюминутной выгоды, есть еще и перспектива. Вот построил в центре один новый дом один коммерсант, вот рядом построил другой дом другой коммерсант, вот третий, вот сто двадцать третий… Исторический центр постепенно заполняется новыми домами и… перестает быть историческим центром, более того – превращается в среду, крайне дискомфортную для проживания: мало парков, много транспорта, улицы узкие, дома высокие, воздух загазован, машины парковать негде, в детский сад или школу водить детей некуда... Словом, наличествуют все проблемы городского центра без его главной позитивной составляющей – «музейности».

И не произойдет ли тогда с владельцами элитной недвижимости в историческом центре Петербурга то же самое, что произошло с владельцами пентхаусов в первых трех корпусах престижного московского жилого комплекса «Алые паруса»?

Напомню: три огромных (этажей по тридцать) корпуса над строгинской поймой Москвы-реки были построены в конце 1990-х. На крыше каждого был не просто пентхаус, а целая вилла с собственным садом. Само собой, люди заплатили за право владения этими виллами колоссальные деньги – шутка ли, быть выше всех в радиусе нескольких километров и иметь возможность пить-гулять-веселиться-загорать на стометровой высоте в собственном саду, любуясь широкой панорамой Москвы!

А вскоре (через пару лет) рядом построили еще один огромный корпус. Этажей на десять выше. Вот и пейте-гуляйте-веселитесь-загорайте, уважаемые владельцы первых трех пентхаусов, когда на вас сверху с интересом смотрят жильцы еще десяти этажей, а солнце и панорама основательно перекрыты...

Вот примерно то же самое и происходит с владельцами элитной недвижимости в историческом центре, если центр перестает быть историческим.

Не будем забывать и про туризм. Это не только мощнейший стимул к развитию малого и среднего бизнеса – это улучшение имиджа страны в мире и, соответственно, инвестиционного климата. А много ли туристов поедет в Питер, если погибнет его историческая среда и он будет вычеркнут из «Списка всемирного культурного наследия ЮНЕСКО»? Это «здесь» не заметят исчезновение Питера из пресловутого списка, а «там» еще как заметят – не сомневаюсь, что позиция ЮНЕСКО попадет во все западные туристические путеводители…

Конечно, нельзя ожидать от каждого отдельно взятого коммерсанта, желающего построить что-нибудь в историческом центре Санкт-Петербурга, что он будет учитывать все эти факторы. К тому же многие (прежде всего разбогатевшие переселенцы из других регионов, у которых зачастую развивается «психология завоевателей» – этакие Чингис-ханы и Тамерланы) до сих пор мыслят на уровне «после нас хоть потоп». А полностью погубить историческую среду города, тем более такого размера, как Питер, вряд ли под силу одному поколению «завоевателей» (даже Сталин при всех гигантских масштабах его деятельности не успел окончательно уничтожить старую Москву, и это пришлось «доделывать» последующим руководителям СССР). Так что все негативные последствия бессистемного и хищнического нового строительства проявляются далеко не сразу, многие только спустя десятилетия замечают, что вокруг все изменилось и родной город стал чужим...

Но государство, независимо от того, интересы какого класса выражает его правительство, должно учитывать историческую перспективу, а не идти на поводу у сиюминутной выгоды. Да и владельцы недвижимости наверняка ведь собираются передать свою собственность детям и внукам – так не лучше ли ее передать вместе с уникальной исторической средой, существенно повышающей ценность этой недвижимости?

Чтобы наше обсуждение вопроса сохранения питерской историко-культурной среды было предельно конструктивным, вновь приведу свои предложения (к сожалению, мне их приходится многократно повторять уже почти десять лет).

Градостроительная политика в Санкт-Петербурге должна быть направлена прежде всего на развитие туризма в историческом центре. Соответственно, необходимо создание многочисленных сетей небольших гостиниц, ресторанов, кафе и прочего малого бизнеса. Давно пора организовать множество новых «пешеходных зон». Должна увеличиться и сеть «малых музеев» (по идее, в каждом памятнике архитектуры должен быть открыт «мини-музей»). Можно приспосабливать историческую застройку и под малые офисы, и под элитное жилье – естественно, с полным сохранением ее облика (и охраняемых интерьеров, если таковые там есть), без белых стеклопакетов, без надстройки мансард…

А самое главное – необходимо понимать, что центр Питера является «визитной карточкой» России, и эта «карточка» должна выглядеть надлежащим образом. Для этого требуется не только восстановить все охранные режимы советского времени, но и существенно их ужесточить. Исторический центр Петербурга (как минимум, Адмиралтейская сторона до Обводного канала, исторические районы Васильевского острова, ряда других островов, Петербургской и Выборгской сторон) должен быть законодательно объявлен не просто охранной, но заповедной зоной. Любое новое строительство или искажение исторического облика зданий в этой зоне должно быть запрещено. В дополнение к этому должны быть взяты на охрану в качестве памятников архитектуры все здания старше ста (а лучше бы и пятидесяти) лет.

Отдельный режим охраны необходимо установить для петербургских ландшафтов. Ни из одной точки заповедной зоны не должно быть видно ни одного нового здания, а если таковые почему-либо появились (визуально-ландшафтный анализ при согласовании проектов далеко не всегда проводится с должной тщательностью) – их этажность должна быть немедленно уменьшена. Вплоть до полного сноса.

А для размещения правительственных структур, крупного бизнеса, больших элитных жилых комплексов и недорогого массового жилья (короче говоря, для масштабного нового строительства) необходимо создать новые центры на достаточном удалении от заповедной зоны – благо свободные территории под такое строительство пока что в Петербурге есть. А чтобы сделать эти новые центры престижными, там необходимо строить не просто здания, а произведения искусства, привлекая лучших архитекторов, в том числе западных «звезд». Пусть они работают на перспективных окраинах, а не вторгаются в исторический центр со своими проектами нового строительства вокруг Мариинского театра, в «Новой Голландии» и на Охте.

На первый взгляд эти предложения могут показаться утопичными. Но если государство и общество в самое ближайшее время не приложат воистину титанических усилий по спасению исторической среды Санкт-Петербурга, то ситуация на берегах Невы будет продолжать развиваться по образцу московской, и Питер в достаточно скором времени постигнет судьба Москвы.

Эти города находятся в одной и той же стране, развиваются по одному и тому же пути, менталитет жителей и «отцов» этих городов все более и более схож, да и традиции отношения к историко-культурному наследию тоже практически одинаковы. Значит, в отсутствие немедленного государственного и общественного вмешательства в дело охраны исторической среды Петербурга (прежде всего путем принятия соответствующих законов и неукоснительного контроля за их выполнением) тот прекрасный город-ансамбль на Неве, который знают и любят во всем мире, можно считать обреченным на гибель. Такую ситуацию можно без преувеличения назвать надвигающейся гуманитарной катастрофой.

Наш долг – оставить потомкам «град Петров», а не обезличенный современный мегаполис. Пока еще не поздно это сделать. В противном случае останется только вспоминать стихи Лермонтова, приведенные в качестве эпиграфа к этой статье.

Вагинов, Козлиная песнь.
ПРЕДИСЛОВИЕ, произнесенное появляющимся автором
Петербург окрашен для меня с некоторых пор в зеленоватый цвет,
мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфорический. И на домах, и на лицах, и
в душах дрожит зеленоватый огонек, ехидный и подхихикивающий. Мигнет огонек
-- и не Петр Петрович перед тобой, а липкий гад; взметнется огонек -- и ты
сам хуже гада; и по улицам не люди ходят: заглянешь под шляпку -- змеиная
голова; всмотришься в старушку -- жаба сидит и животом движет. А молодые
люди каждый с мечтой особенной: инженер обязательно хочет гавайскую музыку
услышать, студент -- поэффектнее повеситься, школьник -- ребенком
обзавестись, чтоб силу мужскую доказать. Зайдешь в магазин -- бывший генерал
за прилавком стоит и заученно улыбается; войдешь в музей -- водитель знает,
что лжет, и лгать продолжает. Не люблю я Петербурга, кончилась мечта моя.
ПРЕДИСЛОВИЕ, произнесенное появившимся автором
Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград; но Ленинград нас не касается --
автор по профессии гробовщик, а не колыбельных дел мастер. Покажешь ему
гробик -- сейчас постукает и узнает, из какого материала сделан, как давно,
каким мастером, и даже родителей покойника припомнит. Вот сейчас автор
готовит гробик двадцати семи годам своей жизни. Занят он ужасно. Но не
думайте, что с целью какой-нибудь гробик он изготовляет, просто страсть у
него такая. Поведет носиком -- трупом пахнет; значит, гроб нужен. И любит он
своих покойников, и ходит за ними еще при жизни, и ручки им жмет, и
заговаривает, и исподволь доски заготовляет, гвоздики закупает, кружев по
случаю достает.
Неизвестный поэт и Лида появились в дверях. Ночь отошла.
Проспект 25 Октября носил в те времена иное название. Украшенный круглыми ослепительными электрическими фонарями, в то время как окружающие его улицы и переулки мерцали от газового освещения, простирал он между домами дворцы, церкви и казенные здания. Сквозь стекла окон и дверей можно было видеть белоснежные лестницы с коврами нежнейшей окраски, портьеры, играющие шелками, столики из всевозможных материалов, кресла и диваны всевозможных форм. Иногда, в длинных залах, под потолками, с несущимися по воздуху амурами, молодые люди просиживали ночи напролет, глядя помертвевшими глазами в пространство.

Сергей К. сидел в своей комнате, разделенной надвое шкафами с французскими книгами. В столовой, сохранившей следы восемнадцатого века, было тихо - семья, вплоть до бабушки, уже отпила вечерний чай и разбрелась по своим комнатам. Бабушка, должно быть, в это время снимала свою наколку перед зеркалом, или, может быть, мазала руки на ночь какой-нибудь пастой, или освобождала себя от корсета с помощью своей горничной; мать, должно быть, писала своей подруге в Париж, или, может быть, перечитывала свой девичий альбом, или распускала волосы перед зеркальным шкафом, в то время как ее горничная опускала шторы. Отец в это время подъезжал к яхт-клубу на Морской, чтоб провести ночь за зеленым столом, или, может быть, входил в ресторан Кюба, чтоб встретиться там с одной из полночных див.
Часы в столовой пробили одиннадцать. Раздался звонок, вошел неизвестный поэт, и друзья отправились. Луна и звезды прояснились над городом. Поскрипывал снег, гудели белые от света, наполненные земгусарами, трамваи, кинематографы предлагали зрелища, личности под воротами - порнографические книжки и карточки, трусцой на извозчиках ехали парочки, таксомоторы двигались, приготовляясь нестись.
На панелях кучками стояли, ходили, подтанцовывали женщины с раскрашенными лицами.
Неизвестный поэт остановился. - Вспомни вчерашнюю ночь, - повернул он свое, с нависающим лбом, с атрофированной нижней частью, лицо к Сергею К., - когда Нева превратилась в Тибр, по садам Нерона, по Эсквилинскому кладбищу мы блуждали, окруженные мутными глазами Приапа. Я видел новых христиан, кто будут они? Я видел дьяконов, раздатчиков хлебов, я видел неясные толпы, разбивающие кумиры. Как ты думаешь, что это значит, что это значит?
Неизвестный поэт смотрел в даль. На небе перед ним постепенно выступал страшный, заколоченный, пустынный, поросший травой город - друзья шли по освещенной, жужжащей, стрекочущей, напевающей, покрикивающей, позванивающей, поблескивающей, поигрывающей улице, среди ничего не подозревавшей толпы.
1918- 1920 гг. - На снежной горе, на Невском, то скрываемый вьюгой, то вновь появляющийся, стоит неизвестный поэт: за ним - пустота. Все давно уехали. Но он не имеет права, он не может покинуть город. Пусть бегут все, пусть смерть, но он здесь останется и высокий храм Аполлона сохранит. И видит он - вокруг него образуется воздушный снежный храм и он стоит над расщелиной.
У Пушкина Петербург под водой у Вагинова под травой, теперь под железной пятой олигархов.

Другие берега
(глава 6)
Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
Назад Вперед

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Проснешься, бывало, летним утром и сразу, в отроческом трепете, смотришь: какова щель между ставнями? Ежели водянисто-бледна, то валишься назад на подушки; не стоит и растворять ставни, за которыми заранее видишь всю досадную картину - свинцовое небо, рябую лужу, потемневший гравий, коричневую кашицу опавших соцветий под кустами сирени и преждевременно блеклый древесный листок, плоско прилипший к мокрой садовой скамейке! Но если ставни щурились от ослепительно-росистого сверканья, я тотчас принуждал окно выдать свое сокровище: одним махом комната раскалывалась на свет и тень. Пропитанная солнцем березовая листва поражала взгляд прозрачностью, которая 'бывает у светло-зеленого винограда; еловая же хвоя бархатно выделялась на синеве, и эта синева была такой насыщенности, какою мне довелось опять насладиться только много лет спустя в горноборовой зоне Колорадо.

Сыздетства утренний блеск в окне говорил мне одно, и только одно: есть солнце - будут и бабочки. Началось все это, когда мне шел седьмой год, и началось с довольно банального случая. На персидской сирени у веранды флигеля я увидел первого своего махаона - до сих пор аоническое обаяние этих голых гласных наполняет меня каким-то восторженным гулом! Великолепное, бледно-желтое животное в черных и синих ступенчатых пятнах, с попугаячьим глазком над каждой из парных черно-палевых шпор, свешивалось с наклоненной малиново-лиловой грозди и, упиваясь ею, все время судорожно хлопало своими громадными крыльями. Я стонал от желанья. Один из слуг - тот самый Устин, который был швейцаром у нас в Петербурге, но почему-то оказался тем летом в Выре - ловко поймал бабочку в форменную фуражку, и эта фуражка с добычей была заперта в платяной шкал, где пленнице полагалось и ночь умереть от нафталина; но когда m другое утро Mademoiselle отперла шкап, чтобы взять что-то, бабочка, с мощным шорохом, вылетела ей в лицо, затем устремилась к растворенному окну, и вот, ныряя и рея, уже стала превращаться в золотую точку, и все продолжала лететь на восток, над тайгой и тундрой, на Вологду, Вятку и Пермь, а там-за суровый Урал, через Якутск и Верхнеколымск, а из Верхнеко-лымска - где она потеряла одну шпору - к прекрасному острову Св. Лаврентия, и через Аляску на Доусон, и на юг, вдоль Скалистых Гор, где наконец, после сорокалетней погони, я настиг ее и ударом рампетки "сбрил" с ярко-желтого одуванчика, вместе с одуванчиком, в ярко-зеленой роще, вместе с рощей, высоко над Боулдером. Бывало, влетев в комнату, пускалась

цветная бабочка в шелку, порхать, шуршать и трепетать по голубому потолку

- цитирую по памяти изумительные стихи Бунина (единственного русского поэта, кроме Фета, "видевшего" бабочек). Бывало, большая глянцевито-красная гусеница переходила тропинку и оглядывалась на меня. А вскоре после шкапной истории я нашел крупного замшевого, с цепкими лапками, сфинкса на окне парадного крыльца, и моя мать усыпила его при помощи эфира. Впоследствии я применял разные другие средства, но и теперь малейшее дуновение, отдающее тем первым снадобьем, сразу распахивает дверь прошлого; уже будучи взрослым юношей и находясь под эфиром во время операции аппендицита, я в наркотическом сне увидел себя ребенком с неестественно гладким пробором, в слишком нарядной матроске, напряженно расправлявшим под руководством чересчур растроганной матери свежий экземпляр глазчатого шелкопряда. Образ был подчеркнуто ярок, как на коммерческой картинке, приложенной к полезной забаве, хотя ничего особенно забавного не было в том, что расправлен и распорот был собственно я, которому снилось все это - промокшая, пропитанная ледяным эфиром вата, темнеющая от него, похожая на ушастую беличью мордочку, голова лелкопряда с перистыми сяжками, и последнее содроганье ;го расчлененного теле, и тугой хряск булавки, правильно проникающей в мохнатую спинку, и осторожное втыкание испольно увесистого существа в пробковую щель расправилки, и симметричное расположенье под приколотыми полосками чертежной бумаги широких, плотных, густо опыленных крыльев, с матовыми оконцами и волнистой росписью орхидейных оттенков.

2

В петербургском доме была у отца большая библиотека; постепенно туда переходило кое-что и из вырского, где стены внутренней галереи, посреди которой поднималась лестница, были уставлены полками с книгами; добавочные залежи находились в одном из чуланов верхнего палубооб-разного этажа. Мне было лет восемь, когда, роясь там, среди "Живописного Обозрения" и Graphic'a в мраморных переплетах, гербариев с плоскими фиалками и шелковистыми эдельвейсами, альбомов, из которых со стуком выпадали твердые, с золотым обрезом, фотографии неизвестных людей в орденах, и всяких пыльных разрозненных игр вроде хальмы, я нашел чудные книги, приобретенные бабушкой Рукавишниковой в те дни, когда ее детям давали частные уроки зоолог Шимкевич и другие знаменитости. Помню такие курьезы, как исполинские бурые фолианты монументального произведения Альбертуса Себа (Locuptetissirni Rerum Naturalilim Thesauri Accurata Descriptio...), Амстердам, около 1750 года: на их желтоватых, грубо шершавых страницах гравированы были и змеи и раковины и странно-голенастые бабочки, и в стеклянной банке за шею подвешенный зародыш эфиопского младенца женского пола; часами я разглядывал гидру на таблице СП-ее семь драконовых голов на семи длинных шеях, толстое тело с пупырками и витой хвост. Из волшебного чулана я в объятиях нес к себе вниз, в угловой кабинетик, бесценные томы: тут были и прелестные изображения суринамских насекомых в труде Марии Сибиллы Мериан (1647-1717), и Die Smetter-linge (Эрланген, 1777) гениального Эспера, и Буадювалевы Icфnes Historiques de Lйpidoptиres Nouveaux ou Peu Connus (Париж, 1832 года и позже). Еще сильнее волновали меня работы, относящиеся ко второй половине девятнадцатого столетия - Natural History of British Butterflies and Moths Ньюмана, Die Gross-Schmetterlinge Europas Гофмана, замечательные Mйmoires вел. кн. Николая Михайловича и его сотрудников, посвященные русско-азиатским бабочкам, с несравненно-прекрасными иллюстрациями кисти Кавригина, Рыбакова, Ланга, и классический труд великого американца Скуддера, Butterflies of New England.

Уже отроком я зачитывался энтомологическими журналами, особенно английскими, которые тогда были лучшими в мире. То было время, когда систематика подвергалась коренным сдвигам. До того, с середины прошлого столетия, энтомология в Европе приобрела великую простоту и точность, ставши хорошо поставленным делом, которым заведовали немцы: верховный жрец, знаменитый Штаудингер, стоял во главе и крупнейшей из фирм, торговавших насекомыми, и в его интересах было не усложнять определений бабочек; даже и поныне, через полвека после его смерти, среднеевропейской, а также и русской, лепидоптерологии (почти не существующей, впрочем, при советах) далеко не удалось сбросить гипнотическое иго его авторитета. Штаудингер был еще жив, когда его школа начала терять свое научное значение в мире. Между тем как он и его приверженцы консервативно держались видовых и родовых названий, освященных долголетним употреблением, и классифицировали бабочек лишь по признакам, доступным голому глазу любителя, англо-американские работники вводили номенклатурные перемены, вытекавшие из строгого применения закона приоритета, и перемены таксономические, основанные на кропотливом изучении сложных органов под микроскопом. Немцы силились не замечать новых течений и продолжали снижать энтомологию едва ли не до уровня филателии. Забота штаудингерьянцев о "рядовом собирателе", которого не следует заставлять препарировать, до смешного похожа на то, как современные издатели романов пестуют "рядового читателя", которого не следует заставлять думать.

Обозначилась о ту пору и другая, более общая, перемена. Викторианское и штаудингеровское понятие о виде как о продукте эволюции, подаваемом природой коллекционеру на квадратном подносе, т. е. как о чем-то замкнутом и сплошном по составу, с кое-какими лишь внешними разновидностями (полярными, островными, горными), сменилось новым понятием о многообразном, текучем, тающем по краям виде, органически состоящем из географических рас (подвидов); иначе говоря, вид включил разновидности. Этими более гибкими приемами классификации лучше выражалась эволюционная сторона дела, и одновременно с этим биологические исследования чешуекрылых были усовершенствованы до неслыханной тонкости - и заводили в те тупики природы, где нам мерещится основная тайна ее. В этом смысле загадка "мимикрии" всегда пленяла меня - и тут английские и русские ученые делят лавры - я чуть не написал "ларвы" - поровну. Как объяснить, что замечательная гусеница буковой ночницы, наделенной во взрослой стадии странными членистыми придатками и Другими особенностями, маскирует свою гусеничную сущность тем, что принимается "играть" двойную роль какого-то длинноногого, корчащегося насекомого и муравья, будто бы поедающего его,- комбинация, рассчитанная на отвод птичьего глаза? Как объяснить, что южноамериканская бабочка-притворщица, в точности похожая и внешностью и окраской на местную синюю осу, подражает ей и в том, что ходит по-осиному, нервно шевеля сяжками? Таких бытовых актеров среди бабочек немало. А что вы скажете о художественной совести природы, когда, не довольствуясь тем, что из сложенной бабочки каллимы она делает удивительное подобие сухого листа с жилками и стебельком, она кроме того на этом "осеннем" крыле прибавляет сверхштатное воспроизведение тех дырочек, которые проедают именно в таких листьях жучьи личинки? Мне впоследствии привелось высказать, что "естественный подбор" в грубом смысле Дарвина не может служить объяснением постоянно встречающегося математически невероятного совпадения хотя бы только трех факторов подражания в одном существе - формы, окраски и поведения (т. е. костюма, грима и мимики); с другой же стороны, и "борьба за существование" ни при чем, так как подчас защитная уловка доведена до такой точки художественной изощренности, которая находится далеко за пределами того, что способен оценить мозг гипотетического врага - птицы, что ли, или ящерицы: обманывать, значит, некого, кроме разве начинающего натуралиста. Таким образом, мальчиком, я уже находил в природе то сложное и "бесполезное", которого я позже искал в другом восхитительном обмане - в искусстве.

3

В отношении множества человеческих чувств - надежды, мешающей заснуть, роскошного ее исполнения, несмотря на снег в тени, тревог тщеславия и тишины достигнутой цели - полвека моих приключений с бабочками, и ловитвенных и лабораторных, стоит у меня на почетнейшем месте. Если в качестве сочинителя единственную отраду нахожу в личных молниях и посильном их запечатлении, а славой не занимаюсь, то - признаюсь - вскипаю непонятным волнением, когда перебираю в уме свои энтомологические открытия - изнурительные труды, изменения, внесенные мной в систематику, революцию с казнями коллег в светлом кругу микроскопа, образ и вибрацию во мне всех редкостных бабочек, которых я сам и поймал и описал, и свою отныне бессмертную фамилью за придуманным мною латинским названием или ее же, но с малой буквы, и с окончанием на латинское "i" в обозначении бабочек, названных в мою честь. И как бы на горизонте этой гордыни, сияют у меня в памяти все те необыкновенные, баснословные места - северные трясины, южные степи, горы в четырнадцать тысяч футов вышины,- которые с кисейным сачком в руке я исходил и стройным ребенком в соломенной шляпе, и молодым человеком на веревочных подошвах, и пятидесятилетним толстяком в трусиках.

Я рано понял то, что так хорошо поняла мать в отношении подберезовиков: что в таких случаях надо быть одному. В течение всего моего детства и отрочества я маниакально боялся спутников, и конечно ничто в мире, кроме дождя, не могло помешать моей утренней пятичасовой прогулке. Мать предупреждала гувернеров и гувернанток, что утро принадлежит мне всецело,- и они благоразумно держались в стороне. По этому поводу вспоминаю: был у меня в Тенишевском Училище трогательный товарищ, мешковатый заика с длинным бледным лицом; другие дразнили его, а мне, с моими крепкими кулаками, нравилось защищать его из спортивного щегольства. Как-то летом, поздно вечером, весь в пыли, с разбитым коленом, он неожиданно явился к нам в Выру. Его отец недавно умер, семья была разорена, и, за недостатком денег на железнодорожный билет, бедняжка проделал верст сорок на велосипеде. На другое утро, встав спозаранку, я сделал все возможное, чтоб покинуть дом без его ведома. Отчаянно тихо я собрал свои охотничьи принадлежности - сачок, зеленую жестянку на ремне, конвертики и коробочки для поимок - и через окно классной выбрался наружу. Углубившись в чащу, я почувствовал, что спасен, но все продолжал быстро шагать, с дрожью в икрах, со слезами в глазах, и сквозь жгучую призму стыда представлял себе кроткого гостя с его большим бледным носом и траурным галстуком, валандающимся в саду, треплющим от нечего делать пыхтящих от зноя собак - и старающимся как-нибудь оправдать мое жестокое отсутствие.

Кажется, только родители понижали мою безумную, угрюмую страсть. Бывало, мой столь невозмутимый отец вдруг с искаженным лицом врывался ко мне в комнату с веранды, хватал сачок и кидался обратно в сад, чтоб минут десять спустя вернуться с продолжительным стоном на "Аааа" - упустил дивного эль-альбума! Потому ли, что "чистая наука" только томит или смешит интеллигентного обывателя, но, исключив родителей, вспоминаю по отношению к моим бабочкам только непонимание, раздражение и глум. Если даже такой записной любитель природы, как Аксаков, мог в бездарнейшем "Собирании бабочек" (приложение к студенческим "Воспоминаниям") уснастить свою благонамеренную болтовню всякими нелепицами (не знаю, был ли он более сведущ насчет всяких славянофильских чирков и язей), можно себе представить темноту рядового образованного человека в этом вопросе. До сих пор вспоминаю с беспомощной досадой, как наш сельский врач, милейший доктор Розанов, которому, как человеку ученому, я, доверчивый десятилетний мальчик, оставил на попечение драгоценные синеватые куколки редкой совки (боялся взять их с собой в заграничное путешествие), преспокойно написал мне в Биарриц, что они отлично вылупились,- но на самом деле их вероятно пожрала мышь, ибо по моем возвращении обманщик торжественно преподнес мне каких-то потертых крапивниц, почему-то обложенных ватой, которых крестьянские ребята верно наловили ему в его же саду. Мне рано открылось и другое обстоятельство, а именно то, что энтомолог, смиренно занимающийся своим делом, непременно возбуждает что-то странное в своих ближних. Бывало, собираемся на пикник с кузенами, и я, памятуя, что рядом с избранной рощей есть замечательный заповедничек, тихо, никому не мешая, но уже чувствуя, что Действую домашним на нервы, заранее несу свои скромные принадлежности в шарабан, отдающий дегтем, или красный автомобиль, отдающий чаем (так пах бензин в 1910 году), и какая-нибудь пожилая родственница или чужая гувернантка с усами говорит: "Vraiment Volodya (Право, Володя (франц.))оставил бы сетку дома хоть этот раз. Ведь будете играть в каш-каш и казаки-разбойники - при чем тут бабочки? Неужели тебе нравится портить всем удовольствие?". У придорожного знака "Nach Bodenlaube"("К Боденлаубе" (нем..)) в Бад Киссингене (Бавария), только что я догнал вышедших на прогулку отца и монументального бледнолицего Муромцева, недавнего председателя Первой Думы, как он обратил кo мне свою мраморную голову и важно проговорил: "Смотри, мальчик, только не гоняться за бабочками: это портит ритм прогулки". На тесной от душистых кустов тропинке, спускавшейся из Гаспры (Крым) к морю ранней весной 1918 года, какой-то большевицкий часовой, колченогий дурень с серьгой в одном ухе, хотел меня арестовать за то, что, дескать, сигнализирую сачком английским судам. Летом 1929 года, когда я собирал бабочек в Восточных Пиренеях, не было кажется случая, чтобы, шагая с сачком через деревушку, я оглянулся и не увидел каменеющих по мере моего прохождения поселян, точно я был Содом, а они жены Лота, Еще через десять лет, в Приморских Альпах, я однажды заметил, как за мной извилисто-тихо, по-змеиному, зыблется трава, и, пойдя назад, наступил на жирного полевого жандарма, который полз на животе, уверенный, что я беззаконно ловлю певчих птиц для продажи. Америка выказала пожалуй еще больше нездорового интереса по отношению ко мне. Угрюмые фермеры молчаливым жестом указывали мне на надпись "Удить воспрещается"; из проносившихся по шоссе автомобилей доносился издевательский рев; сонные собаки, равнодушные к зловоннейшему бродяге, настораживались и, рыча, шли на меня; малютки надрывно спрашивали - что же это такое? у своих озадаченных мам; старые опытные туристы хотели знать, не рыболов ли я, собирающий кузнечиков для насадки; журнал "Лайф" звонил, спрашивая, не хочу ли я быть снятым в красках, преследующим популярных бабочек, с популярным объяснительным текстом; и однажды, в пустыне, где-то в Новой Мексике, среди .высоких юкк в лилейном цвету и натуженных кактусов, за мною шла в продолжение двух-трех миль огромная вороная кобыла.

4

Когда, отряхнув погоню, я сворачивал с рыхлой красной дороги в парк, чтобы добраться через него до полей и леса, оживление и блеск молодого лета были как трепет сочувствия ко мне со стороны единодушной природы. Тут весной, высоко и слабо, между елок вился шелковисто-лазоревый аргиол; едва заметный, темный, на зеленой подкладке, хвостатик посещал цветущую чернику; мчалась через прогалины белая, с оранжевыми кончиками, аврора; теперь же, в июне, тихо порхала, где тень и трава, вдоль троп и у мостиков, черная со ржавчиной эребия, появлявшаяся с таинственным постоянством только каждый второй год; и тут же грелась, раскрывшись, на листьях молодых осинок, красно-черная, испещренная мелом, евфидриада. Вот сложилась полупрозрачная, в графитовых жилках, боярышница, присевшая на расцветший от одного взгляда памяти придорожный репейник, и с него же снялись, стрельнув вверх один за другим, два самца червонной лицены: выше и выше поднимаются они, дерясь, а затем победитель возвращается на свой цветок, где уже боярышницу сменила резвая, рыжая, изумрудно-перламутровая с исподу, аглая. Все это были обыкновенные насекомые, но всякую минуту могло перебить стук сердца появление чего-нибудь, давно мечтавшегося, необычайного. Помню, как однажды я заметил на веточке у калитки парка имевшуюся у меня только в купленных экземплярах, драгоценнейшую, темно-коричневую, украшенную тонким, белым зигзагом с изнанки, тэклу. Ее наблюдали в губернии лишь раз до меня, и вообще это была прелестная редкость. Я замер. Ударить по ней мне было не с руки,- она сидела у самого моего правого плеча, и я с бесконечными предосторожностями стал переводить сачок за спиной из одной руки в другую; тэкла между тем ждала с хитреньким выражением крыльев: они были плотно сжаты, и нижние, снабженные усикоподобными хвостиками, терлись друг о дружку дискообразным движением-быть может производя стрепет, слишком высокий по тону, чтобы человек мог его уловить. Наконец, с размаху, я свистнул по ней рампеткой. Мы все слыхали стон теннисиста, когда, на краю победы промазав легкий мяч, он в ужасной муке вытягивается на цыпочках, откинув голову и приложив ладонь ко лбу. Мы все видали лицо знаме�